Афоризмы из горе от ума. Минуй нас пуще всех печалей Минуй нас пуще всех печалей значение

Блажен, кто верует, тепло ему на свете! Чацкий

Когда ж постранствуешь, воротишься домой, и дым Отечества нам сладок и приятен! Чацкий

Кто беден, тот тебе не пара. Фамусов

Счастливые часов не наблюдают. София

Служить бы рад, прислуживаться тошно. Чацкий

Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь. Лиза

Не надобно иного образца, когда в глазах пример отца. Фамусов

Свежо предание, а верится с трудом. Чацкий

Делить со всяким можно смех. София

Подписано, так с плеч долой. Фамусов

А горе ждет из-за угла. София

Хлопочут набирать учителей полки, числом поболее, ценою подешевле? Чацкий

Мне все равно, что за него, что в воду. София

Ужасный век! Не знаешь, что начать! Все умудрились не по летам. Фамусов

Кто служит делу, а не лицам... Чацкий

О! если б кто в людей проник: что хуже в них? душа или язык? Чацкий

Читай не так, как пономарь, а с чувством, с толком, с расстановкой. Фамусов

Как все московские, ваш батюшка таков: желал бы зятя он с звездами, да с чинами. Лиза

Кому нужда: тем спесь, лежи они в пыли, а тем, кто выше, лесть, как кружево, плели. Чацкий

И золотой мешок, и метит в генералы. Лиза

Вам, людям молодым, другого нету дела, как замечать девичьи красоты. Фамусов

Да хоть кого смутят вопросы быстрые и любопытный взгляд... София

Поверили глупцы, другим передают, старухи вмиг тревогу бьют - и вот общественное мненье! Чацкий

Мне завещал отец: во-первых, угождать всем людям без изъятья - Хозяину, где доведется жить, Начальнику, с кем буду я служить, Слуге его, который чистит платья, Швейцару, дворнику, для избежанья зла, Собаке дворника, чтоб ласкова была. Молчалин

Московские оперные театры все чаще стали обращаться к современному репертуару. Раньше на сценах господствовали «Онегины» и «Травиаты», а произведения новой эпохи сиротливо показывались раз в декаду, если не реже. Правда, был в столице Камерный музыкальный Бориса Покровского, который слыл «лабораторией современной оперы» и регулярно работал с ныне живущими композиторами. Теперь же новомодные опусы - хороший тон в лучших оперных домах. Таковые есть и в «Стасике», и в «Новой опере», даже оплот консерватизма - Большой - нисходит не только до Шостаковича с Бриттеном, которые все еще у нас числятся по современному ведомству, но и до Вайнберга с Баневичем. Не отстает от коллег и неугомонный «Геликон». Еще не так давно он лишь иногда разбавлял мейнстримную афишу новинками (как правило, надолго они не задерживались), и кассу театру делали проверенные классические шедевры. Теперь же сотрудничество с композиторами-современниками смотрится одним из стратегических направлений многовекторной деятельности Дмитрия Бертмана.

Либреттисты (Маноцков и его напарник - автор идеи проекта художник Павел Каплевич) взяли за основу бессмертную грибоедовскую комедию «Горе от ума». Фабула, драматургия, характеры и роли, да и львиная доля афористичного текста - все из хрестоматийной классики, известной каждому еще со школы. Но, чтобы не связывать себя необходимостью жестко следовать Грибоедову, постановщики придумали ловкий ход - совместили Чацкого, «лишнего человека» русской литературы, с Чаадаевым, «лишним человеком» русской действительности XIX века, дополнив текст комедии выдержками из «Философических писем» последнего и модифицировав фамилию главного героя. Получился многозначительный симбиоз, позволяющий говорить о России и ее вневременных проблемах.

Мысль, прямо скажем, не свежа: современники Грибоедова «прочитывали» в Чацком именно Чаадаева, а Петр Яковлевич до сих пор называется одним из «прототипов» главного героя «Горя от ума» (сам автор никаких указаний на этот счет не оставил).

Срежиссировать мировую премьеру позвали не менее модного Кирилла Серебренникова. Ситуация вокруг возглавляемого им «Гоголь-центра» привлекла к постановке дополнительное внимание. Для пиара - просто подарок, особенно учитывая, что современная опера публику, как правило, отпугивает. Серебренников остался верен себе, хотя особым радикализмом эта его постановка не отличается. Начинается действо с толпы оголяющихся мужчин. Под звуки грибоедовского вальса ми-минор хлопцы спортивного телосложения меняют костюм, с тем, чтобы взяться за свою привычную работу - ногами месить глину или, если точнее, топтать черную, выжженную землю и носить на руках огромные платформы, где, собственно, и обитает высший свет. Идея социального неравенства, сегрегации, поданная более чем доходчиво, если не сказать - в лоб, новизны в ней немного, считывается на раз. На «узнавании» сработано и все остальное: разговоры по мобильникам (в том числе сакраментальное «Карету мне, карету!»), олимпийские костюмы с надписью «RUSSIA» на обитателях фамусовского дома, бездушное чиновничество в деловых офисных двойках и светский бал а-ля рюс в кокошниках (с намеком на знаменитый романовский костюмированный маскарад 1903-го).

Приметы нынешнего времени рассыпаны по всему спектаклю, нанизаны, словно бусы, на каждую сцену - они вызывают одобрительное хихиканье зала, где на премьерных показах, разумеется, изрядное количество почитателей таланта режиссера. Он изъясняется на привычном им языке, довольная публика это понимает, чему несказанно рада. Не обошлось и без маленьких непристойностей. Горничная Фамусовых Лиза для сердечных дел выбирает себе фактурного кавалера из народа (буфетчика Петрушу), «атланта», поддерживающего платформу, - но прежде чем забрать его на социальный верх, раздевает догола и отмывает от грязи, поливая водой из шланга. Лизу же в другой картине насилует Молчалин - пока Фамусов произносит пафосные речи, та ритмично взвизгивает в сверхвысокой тесситуре. В общем, ничего сенсационного. Нечто подобное мы регулярно видим на подмостках драматического театра, и не только у Серебренникова. Одним словом, ставь, как угодно, и все будет хорошо, все в масть, прямиком в историю отечественной сцены.

Вопрос, при чем тут вообще Чаадаев, остается открытым.

Не забудем, что перед нами все-таки опера, произведение для музыкального театра, для певцов, оркестра и хора, и, кроме актуальной темы и модной режиссуры, хорошо бы, чтобы и партитура представляла собой явление. По этой-то части как-то совсем не задалось. Даже в сравнении с прежними опусами Маноцкова (например, «Гвидоном» и «Титием Безупречным») «Чаадский» предстает наименее выразительным и ярким продуктом. Музыка однообразна и скучна, не имеет собственного лица, не пленяет и не шокирует, оставляя слушателя абсолютно равнодушным. Эксплуатируемые грибоедовские вальсы - единственное, за что способно «зацепиться ухо», прочее - набор общих мест: постмодернистский поскреб по сусекам, то есть по всем мыслимым музыкальным стилям прошлого. Да и исполнение оставляет желать лучшего. Вина ли в том солистов, дирижера, композитора или звукорежиссеров (использование подзвучки совершенно очевидно), но пение слышно плохо, а слов невозможно разобрать - вся надежда на собственную память и бегущую строку. Маэстро Феликс Коробов мужественно собирает партитуру «Чаадского» в некое единое полотно, но и ему это удается не вполне - кажется, однообразие звукового контекста утомляет даже столь бывалого интерпретатора современной музыки.

Фото на анонсе: Дмитрий Серебряков/ТАСС

Написал А.А. Бестужеву: "О стихах я не говорю, половина – должны войти в пословицу".

Многие афоризмы Грибоедова вошли в повседневную речь:

Мы пользуемся крылатыми выражениями, уже не думая об их авторстве.

Конечно, цитаты из "Горя от ума " получили популярность не только благодаря таланту Грибоедова . После переворота 1917 г. обличительную пьесу включили в школьные программы и репертуары театров.

Крылатые фразы Грибоедова, приведённые ниже, соотнесены с действующими лицами пьесы. Получились их характеристики через крылатые фразы. Всего в списке восемьдесят пословиц.

В заголовки вынесены наиболее популярные, а, следовательно, наиболее соответствующие данному лицу пословицы.

Лиза – Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь

Фамусов – Вот то-то, все вы гордецы!

Ей сна нет от французских книг,
А мне от русских больно спится.

А все Кузнецкий мост , и вечные французы.

Не надобно иного образца,
Когда в глазах пример отца.

Ужасный век! Не знаешь, что начать!

Ах! матушка, не довершай удара!
Кто беден, тот тебе не пара.

Упал он больно, встал здорово.

Что за комиссия, Создатель,
Быть взрослой дочери отцом!

Читай не так, как пономарь,
А с чувством, с толком, с расстановкой.

Пофилософствуй – ум вскружится.

Что за тузы в Москве живут и умирают!

Именьем, брат, не управляй оплошно,
А, главное, поди-тка послужи.

Вот то-то, все вы гордецы!

Обычай мой такой:
Подписано, так с плеч долой.

Не быть тебе в Москве, не жить тебе с людьми;
В деревню, к тётке, в глушь, в Саратов.

Он вольность хочет проповедать!

При мне служащие чужие очень редки;
Все больше сестрины, свояченицы детки.

Ну как не порадеть родному человечку!..

Вы повели себя исправно:
Давно полковники, а служите недавно.

Поспорят, пошумят, и... разойдутся.

Ну вот! великая беда,
Что выпьет лишнее мужчина!
Ученье – вот чума, учёность – вот причина.

Уж коли зло пресечь:
Забрать все книги бы да сжечь.

Ба! знакомые все лица!

Что говорит! и говорит, как пишет!

Ах! Боже мой! что станет говорить
Княгиня Марья Алексевна!

София – Герой не моего романа

Чацкий – А судьи кто?

Чуть свет уж на ногах! и я у ваших ног.

И вот за подвиги награда!

Ах! тот скажи любви конец,
Кто на три года вдаль уедет.

Где ж лучше? (София)
Где нас нет. (Чацкий)

Когда ж постранствуешь, воротишься домой,
И дым Отечества нам сладок и приятен!

Числом поболее, ценою подешевле?

Господствует ещё смешенье языков:
Французского с нижегородским?

Свежо предание, а верится с трудом.

Велите ж мне в огонь: пойду как на обед.

Служить бы рад, прислуживаться тошно.

А впрочем, он дойдёт до степеней известных,
Ведь нынче любят бессловесных.

Кто служит делу, а не лицам...

Когда в делах – я от веселий прячусь,
Когда дурачиться – дурачусь,
А смешивать два эти ремесла
Есть тьма искусников, я не из их числа.

Дома новы, но предрассудки стары.

А судьи кто?

Кричали женщины: ура!
И в воздух чепчики бросали!

Но чтоб иметь детей,
Кому ума недоставало?

Чины людьми даются,
А люди могут обмануться.

Блажен, кто верует, тепло ему на свете!

Помилуйте, мы с вами не ребяты,
Зачем же мнения чужие только святы?

Не поздоровится от эдаких похвал.

Нет! недоволен я Москвой.

Рассудку вопреки, наперекор стихиям.

Хоть у китайцев бы нам несколько занять
Премудрого у них незнанья иноземцев.

Послушай! ври, да знай же меру.

Вон из Москвы! сюда я больше не ездок.
Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету,
Где оскорбленному есть чувству уголок!..
Карету мне, карету!

Скалозуб – По моему сужденью, пожар способствовал ей много к украшенью

Молчалин – Ах! злые языки страшнее пистолета

Хлестова – Все врут календари

Репетилов – Взгляд и нечто

Княгиня – Он химик, он ботаник

Чинов не хочет знать! Он химик, он ботаник...

Отчий дом мой стоит в двух кварталах от петербургского Таврического дворца. С четырёх лет я стал в нём «своим человеком» и вскоре узнал, что с этими покоями связано имя великого полководца Александра Васильевича Суворова. Уже в первом классе мне было известно о нём многое, даже фамилия нелюбимой жены. Тогда же в фильме о нём я увидел безобразно орущего на него императора Павла I: «В-о-он!» Царь подло мстил старому полководцу. Суворов, одолев крутые альпийские тропы и выйдя в долину с армией усталых оборванцев, наголову разбил вполне благополучную армию наполеоновского генерала Массены.

Европа рукоплескала. Люди разных национальностей справедливо ожидали триумфального возвращения полководца в Россию, но бесноватый император приказал доставить его в крестьянских санях под тулупом в Таврический дворец. Мне ли не знать со всех сторон насквозь продуваемый дворец. Даже Суворов, которого называли «сверхзакалённым», простыл и 6 мая 1800 года скончался. Павел не успокоился, он повелел поставить в траурный кортеж только армейские подразделения, не допускать ни одного гвардейца, то есть воинов, с которыми он одерживал легендарные победы...

Тихо живёт на задворках Европы городок Бенцлау. В нём закончил свой жизненный путь светлейший князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов-Смоленский, только что выдворивший из России Наполеона. Со стороны казалось: в глубокой дрёме старик нашёл, наконец, тихое пристанище после великой победы. И только сменяющиеся около него адъютанты, слыша, как постанывает он в своём полусне, понимали: что-то ещё болезненно связывает почти ушедшего с этим миром.

Тихо отворилась дверь. Вошёл царь. Ему быстро подставили кресло.

Прости меня, Михаил Илларионович, - кротко попросил он.

Я-то тебя прощу. Россия тебе не простит, - с трудом, через одышку отвечал умирающий.

Только эти два человека знали, о чём идёт речь. Только они могли понять, как больно хлестнул императора ответ Кутузова. За ним стояли многие годы царственного раздражения популярностью полководца. Всякий раз, когда судьба близко сводила их, отношению Александра к старому фельдмаршалу противостоял весь народ. То есть именно народ: все сословия.

Молодой граф Толстой, дежурный адъютант, стоя за ширмой, записал короткий диалог. Ни ему, никому другому не дано было понять, что стоит за этими двумя как-будто прощальными фразами. А стояло вот что. Кутузов после изгнания Наполеона из России стоял на том, что ни Франция, ни какая-либо другая страна Запада или Востока не представляет собой историческую опасность для России. Он откровенно высказал императору обоснованные знания последствий восстановления королевской короны Пруссии и императорской - Австрии. Кутузов чётко видел, с какой скоростью собирает талантливый Бисмарк разрозненные германские княжества. И с какой педантичной последовательностью военный стратег Мольтке ставит добродушную страну на рельсы Первой мировой войны.

Александр I вышел от Кутузова почти неслышно. А старый полководец в который раз зацепился за мысль, почему победителей в России ожидает не милость правителей, а их отчуждённость и даже опала, как случилось совсем недавно с его учителем Александром Васильевичем Суворовым.
- За что? - думал умирающий Кутузов. И, мудрый, отвечал себе: - За то, что автор «Науки побеждать» решительно не воспринимал воспитание армии на прусский лад: «... порох - не пудра, коса - не тесак, и я не немец, а природный русак».

Истории российской довелось ещё раз убедиться, что случается полное несовпадение правителей со всеми слоями населения. Судьба подарила нашей стране ещё одну недолгую встречу с рано, в 39 лет, ушедшим гением - Михаилом Дмитриевичем Скобелевым. Многие считали его учеником Суворова. В его воинской биографии было даже нечто родственное суворовскому переходу через Альпы - переход через Иметлийский перевал, только по безводным пространствам прикаспийских степей. Усталые, изнурённые зноем, войска Скобелева вступили в бой под Шейновым и привели к сдаче целой турецкой армии под командованием Весселя-паши в Русско-турецкой войне 1874-1878 гг.

В самых тяжёлых походах и сражениях Михаил Дмитриевич оказывался легендарным победителем и был назначен первым военным губернатором Ферганской области. Затем снова - сражения и проходы. По-человечески привлекателен он был для всех слоёв населения, начиная с крестьян, которые называли его не иначе как Белый генерал. Были для этого прямые основания: перед боем он надевал белую кирасу, вёл в атаку своих солдат и сам вступал в гущу сражения на белом коне. В народе родилась формула: «где Белый генерал, там победа». Но был и человек, который едва терпел молодого полководца. Беда была в том, что этим человеком стал сам император Александр III. О масштабах этой враждебности можно судить по письму царю видного государственного деятеля К. Победоносцева, да, того самого, которого при советской власти поминали только как «реакционера и мракобеса».

«Смею повторить снова, - писал он, - что Вашему Величеству необходимо привлечь к себе Скобелева сердечно. Время таково, что требует крайней осторожности в приёмах. Бог знает, каких событий мы можем ещё быть свидетелями и когда мы дождёмся спокойствия и уверенности. Не надобно обманывать себя; судьба назначила Вашему Величеству проходить бурное очень время, и самые большие опасности и затруднения ещё впереди. Теперь время критическое для Вас лично: теперь или никогда - способных действовать в решительные минуты. Люди до того измельчали. Характеры до того выветрились, фраза до того овладела всем, что, уверяю честью, глядишь около себя и не знаешь, на ком остановиться. Тем драгоценнее теперь человек, который показал, что имеет волю и разум и умеет действовать».

Царь не внял письмам одного из самых влиятельных своих советников.

Опала на маршала Жукова отличалась от всех предыдущих. Конечно, такого рода нравственная пытка возможна только в деспотически управляемой стране. Сталин устроил соответствующий спектакль. Однажды были собраны маршалы и генералы с подачи Берия, подозревающего Жукова в предательстве. Сталин был одет в свой традиционный гражданский френч. Это считалось дурным признаком. Ясно было, что собрание добром не кончится. Он таинственно открыл лежащую перед ним папку. Герои-победители лишний раз доказали, что проявить личное мужество на фронте легче, чем гражданское, да ещё и под взглядом деспота. Они старались говорить о личных недостатках нрава маршала Победы, по возможности избегая политического призвука. Спустя несколько часов, вождь сказал, что Жуков «наш человек, предателем быть не может, а на недостатки его характера он должен обратить серьёзное внимание». При этом продолжалась опала. Грустно и смешно, что опалу продолжил Никита Хрущёв, пытавшийся обвинить Георгия Константиновича в «бонапартизме», и в народе распространилась поговорка: «куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй».

Стратегический талант Кутузова позволил ему видеть дальше и больше. Он увидел будущую мировую войну.

Скобелев говорил о том же открытым текстом, хотя ему на долю выпало победно воевать как раз в Средней Азии.

Жуков лицом к лицу схватился с той самой силой, которая, по предсказанию Кутузова, «пришла убивать наших детей и внуков». Вот про что этот диалог: «Прости меня, Михаил Илларионович». И ответ: «Я-то тебя, государь, прощу. Россия тебе не простит».

Не хочу останавливаться на самом большом грехе перед защитниками России и русской нации. Каждый раз вздрагиваю, проходя через Советскую площадь, первородное название коей Площадь Скобелева. Там, у здания Моссовета, на средства простого народа был сооружён великолепный памятник - конная статуя «белого генерала». В 1917 году её варварски раскололи. Не могу поверить, чтобы ни одно сердце не дрогнуло при виде следов такого варварства...

А нам с вами, дорогой читатель, перекрестившись, добавить вечную мудрость: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».

Александр КРАВЦОВ, академик российской словесности

Написал А.А. Бестужеву: "О стихах я не говорю, половина – должны войти в пословицу".

Многие афоризмы Грибоедова вошли в повседневную речь:

Мы пользуемся крылатыми выражениями, уже не думая об их авторстве.

Конечно, цитаты из "Горя от ума " получили популярность не только благодаря таланту Грибоедова . После переворота 1917 г. обличительную пьесу включили в школьные программы и репертуары театров.

Крылатые фразы Грибоедова, приведённые ниже, соотнесены с действующими лицами пьесы. Получились их характеристики через крылатые фразы. Всего в списке восемьдесят пословиц.

В заголовки вынесены наиболее популярные, а, следовательно, наиболее соответствующие данному лицу пословицы.

Лиза – Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь

Фамусов – Вот то-то, все вы гордецы!

Ей сна нет от французских книг,
А мне от русских больно спится.

А все Кузнецкий мост , и вечные французы.

Не надобно иного образца,
Когда в глазах пример отца.

Ужасный век! Не знаешь, что начать!

Ах! матушка, не довершай удара!
Кто беден, тот тебе не пара.

Упал он больно, встал здорово.

Что за комиссия, Создатель,
Быть взрослой дочери отцом!

Читай не так, как пономарь,
А с чувством, с толком, с расстановкой.

Пофилософствуй – ум вскружится.

Что за тузы в Москве живут и умирают!

Именьем, брат, не управляй оплошно,
А, главное, поди-тка послужи.

Вот то-то, все вы гордецы!

Обычай мой такой:
Подписано, так с плеч долой.

Не быть тебе в Москве, не жить тебе с людьми;
В деревню, к тётке, в глушь, в Саратов.

Он вольность хочет проповедать!

При мне служащие чужие очень редки;
Все больше сестрины, свояченицы детки.

Ну как не порадеть родному человечку!..

Вы повели себя исправно:
Давно полковники, а служите недавно.

Поспорят, пошумят, и... разойдутся.

Ну вот! великая беда,
Что выпьет лишнее мужчина!
Ученье – вот чума, учёность – вот причина.

Уж коли зло пресечь:
Забрать все книги бы да сжечь.

Ба! знакомые все лица!

Что говорит! и говорит, как пишет!

Ах! Боже мой! что станет говорить
Княгиня Марья Алексевна!

София – Герой не моего романа

Чацкий – А судьи кто?

Чуть свет уж на ногах! и я у ваших ног.

И вот за подвиги награда!

Ах! тот скажи любви конец,
Кто на три года вдаль уедет.

Где ж лучше? (София)
Где нас нет. (Чацкий)

Когда ж постранствуешь, воротишься домой,
И дым Отечества нам сладок и приятен!

Числом поболее, ценою подешевле?

Господствует ещё смешенье языков:
Французского с нижегородским?

Свежо предание, а верится с трудом.

Велите ж мне в огонь: пойду как на обед.

Служить бы рад, прислуживаться тошно.

А впрочем, он дойдёт до степеней известных,
Ведь нынче любят бессловесных.

Кто служит делу, а не лицам...

Когда в делах – я от веселий прячусь,
Когда дурачиться – дурачусь,
А смешивать два эти ремесла
Есть тьма искусников, я не из их числа.

Дома новы, но предрассудки стары.

А судьи кто?

Кричали женщины: ура!
И в воздух чепчики бросали!

Но чтоб иметь детей,
Кому ума недоставало?

Чины людьми даются,
А люди могут обмануться.

Блажен, кто верует, тепло ему на свете!

Помилуйте, мы с вами не ребяты,
Зачем же мнения чужие только святы?

Не поздоровится от эдаких похвал.

Нет! недоволен я Москвой.

Рассудку вопреки, наперекор стихиям.

Хоть у китайцев бы нам несколько занять
Премудрого у них незнанья иноземцев.

Послушай! ври, да знай же меру.

Вон из Москвы! сюда я больше не ездок.
Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету,
Где оскорбленному есть чувству уголок!..
Карету мне, карету!

Скалозуб – По моему сужденью, пожар способствовал ей много к украшенью

Молчалин – Ах! злые языки страшнее пистолета

Хлестова – Все врут календари

Репетилов – Взгляд и нечто

Княгиня – Он химик, он ботаник

Чинов не хочет знать! Он химик, он ботаник...




Top