Автор произведения дом на набережной. Книга дом на набережной читать онлайн

«Дом на набережной» - одно из самых острых и злободневных произведений XX века. В повести дан глубочайший анализ природы страха, деградации людей под гнетом тоталитарной системы. Неподдельный интерес к человеку, стремление показать его в самые драматические события его жизни и поворотные моменты истории ставят повесть Юрия Трифонова в ряд лучших произведений мировой литературы.

В 1976 в журнале «Дружба народов»была опубликована повесть Трифонова «Дом на набережной », одно из самых заметных острых произведений 1970-х гг. В повести был дан глубочайший психологический анализ природы страха, природы деградации людей под гнетом тоталитарной системы. «Времена были такие, пусть с временами и не здоровается», - думает Вадим Глебов, один из «антигероев» повести. Оправдание временем и обстоятельствами характерно для многих трифоновских персонажей. Трифонов подчеркивает, что Глебовым двигают мотивы, столь личностные, сколь и несущие на себе печать эпохи: жажда власти, верховенства, что связано с обладанием материальными благами, зависть, страх и т. п. Причины его предательства и нравственного падения автор видит не только в опасении, что может прерваться его карьера, но и в страхе, в который была погружена вся страна, замордованная сталинским террором.

Его публикация стала событием литературной и общественной жизни. На примере судьбы одного из жильцов знаменитого московского дома, в котором жили семьи партийных работников (в т.ч. и семья Трифонова во времена его детства), писатель показал механизм формирования конформистского общественного сознания. История преуспевающего критика Глебова, не вступившегося когда-то за своего учителя-профессора, стала в романе историей психологического самооправдания предательства. В отличие от героя, автор отказывался оправдывать предательство жестокими историческими обстоятельствами 1930–1940-х годов.

Именно «Дом на набережной » принёс Юрию Трифонову огромную славу - он описал быт и нравы жителей правительственного дома 1930-х годов, многие из которых, вселившись в комфортабельные квартиры (в то время почти все москвичи жили в коммуналках без удобств), прямо оттуда попадали в сталинские лагеря и были расстреляны. Семья писателя тоже проживала в этом же доме, который через сорок с лишним лет стал известен всему миру как „Дом на набережной“ (по названию повести Трифонова). В 2003 году на доме установлена мемориальная доска: «Выдающийся писатель Юрий Валентинович Трифонов жил в этом доме с 1931 по 1939 год и написал о нём роман „Дом на набережной“».
Действие книги происходит в Москве и развертывается в нескольких временных планах: середина 1930-х, вторая половина 1940-х, начало 1970-х гг. Проза Трифонова зачастую автобиографична (в 1937-1938 годах родители и дядя Юрия Трифонова были репрессированы, бабушка писателя — представительница «старой гвардии» большевиков, не изменила своим убеждениям несмотря на происходящее с родными, осталась бесконечно предана делу Ленина-Сталина).
Главная тема - судьба интеллигенции в годы правления Сталина, осмысление последствий этих лет для нравственности нации. Повести Трифонова, почти ничего не говоря напрямую, открытым текстом, тем не менее, с редкой точностью и мастерством отразили мир советского горожанина конца 1960-х - середины 1970-х годов. Манера письма Трифонова - неторопливая, рефлектирующая, он часто пользуется ретроспективой и сменой перспективы; основной упор писатель делает на человеке с его недостатками и сомнениями, отказываясь от какой бы то ни было чётко выраженной общественно-политической оценки.
Жгучая зависть, предательство, расчетливость, страх, жажда власти, обладания материальными благами – все переплетено в мотивах персонажей, которые как личностные, так и несут на себе печать всей сталинской эпохи. Вот так и получается — жизнь складывается вполне благополучно, однако все, о чем мечталось и что потом пришло к герою, не принесло радости, «потому что отняло так много сил и того невосполнимого, что называется жизнью».

Действие происходит в Москве и развёртывается в нескольких временных планах: середина 1930-х, вторая половина 1940-х, начало 1970-х гг. Научный работник, литературовед Вадим Александрович Глебов, договорившийся в мебельном магазине о покупке антикварного стола, приезжает туда и в поисках нужного ему человека случайно наталкивается на своего школьного приятеля Лёвку Шулепникова, здешнего рабочего, опустившегося и, судя по всему, спивающегося. Глебов окликает его по имени, но Шулепников отворачивается, не узнавая или делая вид, что не узнает. Это сильно уязвляет Глебова, он не считает, что в чем-то виноват перед Шулепниковым, и вообще, если кого винить, то - времена. Глебов возвращается домой, где его ждёт неожиданное известие о том, что дочь собирается замуж за некоего Толмачева, продавца книжного магазина. Раздражённый встречей и неудачей в мебельном, он в некоторой растерянности. А посреди ночи его поднимает телефонный звонок - звонит тот самый Шулепников, который, оказывается, все-таки узнал его и даже разыскал его телефон. В его речи та же бравада, то же хвастовство, хотя ясно, что это очередной шулепниковский блеф.

Глебов вспоминает, что когда-то, в пору появления Шулепникова в их классе, мучительно завидовал ему. Жил Лёвка в сером громадном доме на набережной в самом центре Москвы. Там обитали многие приятели-однокашники Вадима и, казалось, шла совсем иная жизнь, чем в окружающих обычных домах. Это тоже было предметом жгучей зависти Глебова. Сам он жил в общей квартире в Дерюгинском переулке неподалёку от «большого дома». Ребята называли его Вадька Батон, потому что в первый день поступления в школу он принёс батон хлеба и оделял кусками тех, кто ему приглянулся. Ему, «совершенно никакому», тоже хотелось чем-то выделиться. Мать Глебова одно время работала билетёршей в кинотеатре, так что Вадим мог пройти на любой фильм без билета и даже иногда провести приятелей. Эта привилегия была основой его могущества в классе, которой он пользовался очень расчётливо, приглашая лишь тех, в ком был заинтересован. И авторитет Глебова оставался незыблемым, пока не возник Шулепников. Он сразу произвёл впечатление - на нем были кожаные штаны. Держался Лёвка высокомерно, и его решили проучить, устроив нечто вроде тёмной, - набросились скопом и попытались стащить штаны. Однако случилось неожиданное - пистолетные выстрелы вмиг рассеяли нападавших, уже было скрутивших Лёвку. Потом оказалось, что стрелял он из очень похожего на настоящий немецкого пугача.

Сразу после того нападения директор устроил розыск преступников, Лёвка выдавать никого не хотел, и дело вроде бы замяли. Так он стал, к Глебовой зависти, ещё и героем. И в том, что касается кино, Шулепников Глебова тоже перещеголял: зазвал однажды ребят к себе домой и прокрутил им на собственном киноаппарате тот самый боевик «Голубой экспресс», которым так увлекался Глебов. Позже Вадим подружился с Шулепой, как называли того в классе, стал бывать у него дома, в огромной квартире, тоже произведшей на него сильное впечатление. Выходило так, что у Шулепникова было все, а одному человеку, по размышлению Глебова, не должно быть все.

Отец Глебова, работавший мастером-химиком на кондитерской фабрике, советовал сыну не обольщаться дружбой с Шулепниковым и пореже бывать в том доме. Однако когда арестовали дядю Володю, мать Вадима попросила через Лёвку его отца - важную шишку в органах госбезопасности - узнать про него. Шулепников-старший, уединившись с Глебовым, сказал, что узнает, но в свою очередь попросил его сообщить имена зачинщиков в той истории с пугачом, которая, как думал Глебов, давно забылась. И Вадим, который сам был среди зачинщиков и потому боялся, что это, в конце концов, всплывёт, назвал два имени. В скором времени эти ребята вместе с родителями исчезли, подобно его соседям по квартире Бычковым, которые терроризировали всю округу и однажды избили появившихся в их переулке Шулепникова и Антона Овчинникова, ещё одного их однокашника.

Потом Шулепников появляется в 1947 г., в том же самом институте, в котором учился и Глебов. Прошло семь лет с тех пор, как они виделись в последний раз. Глебов побывал в эвакуации, голодал, а в последний год войны успел послужить в армии, в частях аэродромного обслуживания. Шулепа же, по его словам, летал в Стамбул с дипломатическим поручением, был женат на итальянке, потом разошёлся и т. п. Его рассказы полны таинственности. Он по-прежнему именинник жизни, приезжает в институт на трофейном «БМВ», подаренном ему отчимом, теперь уже другим и тоже из органов. И живёт он опять в элитарном доме, только теперь на Тверской. Лишь мать его Алина Федоровна, потомственная дворянка, совершенно не изменилась. Из прочих их одноклассников кое-кого уже не было в живых, а прочих размело в разные концы. Осталась только Соня Ганчук, дочь профессора и заведующего кафедрой в их институте Николая Васильевича Ганчука. Как приятель Сони и секретарь семинара, Глебов часто бывает у Ганчуков все в том же самом доме на набережной, к которому он вожделеет в мечтах со школьных лет. Постепенно он становится здесь своим. И по-прежнему чувствует себя бедным родственником.

Однажды на вечеринке у Сони он вдруг понимает, что мог бы оказаться в этом доме совсем на иных основаниях. С этого самого дня, словно по заказу, в нем начинается развиваться к Соне совсем иное, нежели просто приятельское, чувство. После празднования Нового года на ганчуковской даче в Брусках Глебов и Соня становятся близки. Родители Сони пока ничего не знают об их романе, однако Глебов чувствует некоторую неприязнь со стороны матери Сони Юлии Михайловны, преподавательницы немецкого языка в их институте.

В это самое время в институте начинаются всякие неприятные события, непосредственным образом коснувшиеся и Глебова. Сначала был уволен преподаватель языкознания Аструг, затем дошла очередь и до матери Сони Юлии Михайловны, которой предложили сдавать экзамены, чтобы получить диплом советского вуза и иметь право преподавать, поскольку у неё диплом Венского университета.

Глебов учился на пятом курсе, писал диплом, когда его неожиданно попросили зайти в учебную часть. Некто Друзяев, бывший военный прокурор, недавно появившийся в институте, вместе с аспирантом Ширейко намекнули, что им известны все глебовские обстоятельства, в том числе и его близость с дочерью Ганчука, а потому было бы лучше, если бы руководителем глебовского диплома стал кто-нибудь другой. Глебов соглашается поговорить с Ганчуком, однако позже, особенно после откровенного разговора с Соней, которая была ошеломлена, понял, что все обстоит гораздо сложнее. Поначалу он надеется, что как-нибудь рассосётся само собой, с течением времени, но ему постоянно напоминают, давая понять, что от его поведения зависит и аспирантура, и стипендия Грибоедова, положенная Глебову после зимней сессии. Ещё позже он догадывается, что дело вовсе не в нем, а в том, что на Ганчука «катили бочку». И ещё был страх - «совершенно ничтожный, слепой, бесформенный, как существо, рождённое в тёмном подполье».

Как-то сразу Глебов вдруг обнаруживает, что его любовь к Соне вовсе не такая серьёзная, как казалось. Между тем Глебова вынуждают выступить на собрании, где должны обсуждать Ганчука. Появляется осуждающая Ганчука статья Ширейко, в которой упоминается, что некоторые дипломники (имеется в виду именно Глебов) отказываются от его научного руководства. Доходит это и до самого Николая Васильевича. Лишь признание Сони, открывшей отцу их отношения с Глебовым, как-то разряжает ситуацию. Необходимость выступления на собрании гнетёт Вадима, не знающего, как выкрутиться. Он мечется, идёт к Шулепникову, надеясь на его тайное могущество и связи. Они напиваются, едут к каким-то женщинам, а на следующий день Глебов с тяжёлым похмельем не может пойти в институт.

Однако его и дома не оставляют в покое. На него возлагает надежды антидрузяевская группа. Эти студенты хотят, чтобы Вадим выступил от их имени в защиту Ганчука. К нему приходит Куно Иванович, секретарь Ганчука, с просьбой не отмалчиваться. Глебов раскладывает все варианты - «за» и «против», и ни один его не устраивает. В конце концов все устраивается неожиданным образом: в ночь перед роковым собранием умирает бабушка Глебова, и он с полным основанием не идёт на собрание. Но с Соней все уже кончено, вопрос для Вадима решён, он перестаёт бывать в их доме, да и с Ганчуком тоже все определено - тот направлен в областной педвуз на укрепление периферийных кадров.

Все это, как и многое другое, Глебов стремится забыть, не помнить, и это ему удаётся. Он получил и аспирантуру, и карьеру, и Париж, куда уехал как член правления секции эссеистики на конгресс МАЛЭ (Международной ассоциации литературоведов и эссеистов). Жизнь складывается вполне благополучно, однако все, о чем он мечтал и что потом пришло к нему, не принесло радости, «потому что отняло так много сил и того невосполнимого, что называется жизнью».

ЮРИЙ ТРИФОНОВ

ДОМ НА НАБЕРЕЖНОЙ

Никого из этих мальчиков нет теперь на белом свете. Кто погиб на войне, кто умер от болезни, иные пропали безвестно. А некоторые, хотя и живут, превратились в других людей. И если бы эти другие люди встретили бы какимнибудь колдовским образом тех, исчезнувших, в бумазейных рубашонках, в полотняных туфлях на резиновом ходу, они не знали бы, о чем с ними говорить. Боюсь, не догадались бы даже, что встретили самих себя. Ну и бог с ними, с недогадливыми! Им некогда, они летят, плывут, несутся в потоке, загребают руками, все дальше и дальше, все скорей и скорей, день за днем, год за годом, меняются берега, отступают горы, редеют и облетают леса, темнеет небо, надвигается холод, надо спешить, спешить - и нет сил оглянуться назад, на то, что остановилось и замерло, как облако на краю небосклона.

Почти четверть века назад, когда Вадим Александрович Глебов еще не был лысоватым, полным, с грудями, как у женщины, с толстыми ляжками, с большим животом и опавшими плечами, что заставляло его шить костюмы у портного, а не покупать готовые, потому что пиджак годился пятьдесят второй, а в брюки он еле влезал в пятьдесят шестые, а то брал и пятьдесят восьмые; когда у него еще не было мостов вверху и внизу во рту, врачи не находили изменений в кардиограмме, говоривших о сердечной недостаточности и начальной стадии стенокардии, когда его еще не мучили изжоги по утрам, головокружения, чувство разбитости во всем теле, когда его печень работала нормально и он мог есть жирную пищу, не очень свежее мясо, пить сколько угодно вина и водки, не боясь последствий, не знал, что такое боли в пояснице, возникающие от напряжения, переохлаждения и бог знает еще отчего; когда он не боялся переплывать Москвуреку в самом широком месте, мог играть четыре часа без отдыха в волейбол, когда он был скор на ногу, костляв, с длинными волосами, в круглых очках, обликом напоминал разночинцасемидесятника; когда он часто сидел без денег, зарабатывал как грузчик на вокзале или колол дрова в замоскворецких двориках, когда он голодал, была опасность, что начинается чахотка, его посылали в Крым, и все обошлось; когда еще были живы отец, тетя Поля и бабушка и все жили в маленьком домишке на набережной, на втором этаже, где кроме них жили еще шесть семей и в кухне стояло восемь столов; когда он любил петь песни с девчатами, когда его звали не Вадимом Александровичем, а Глебычем и Батоном; когда он только еще мечтал, томясь бессонницей и жалким юношеским бессилием, обо всем том, что потом пришло к нему, не принеся радости, потому что отняло так много сил и того невосполнимого, что называется жизнью; в те времена, почти четверть века назад, был такой профессор Ганчук, была Соня, были Антон и Левка Шулепников, по прозвищу Шулепа, с которыми Вадим Александрович жил по соседству, были разные другие люди, понемногу исчезнувшие, и был он сам, непохожий на себя и невзрачный, как гусеница. А о Марине не было и помину.

Никого из этих мальчиков нет теперь на белом свете. Кто погиб на войне, кто умер от болезни, иные пропали безвестно. А некоторые, хотя и живут, превратились в других людей. И если бы эти другие люди встретили бы каким-нибудь колдовским образом тех, исчезнувших в бумазейных рубашонках, в полотняных туфлях на резиновом ходу, они не знали бы, о чем с ними говорить. Боюсь, не догадались бы даже, что встретили самих себя. Ну и бог с ними, с недогадливыми! Им некогда, они летят, плывут, несутся в потоке, загребают руками, все дальше и дальше, все скорей и скорей, день за днем, год за годом, меняются берега, отступают горы, редеют и облетают леса, темнеет небо, надвигается холод, надо спешить, спешить - и нет сил оглянуться назад, на то, что остановилось и замерло, как облако на краю небосклона.

В один из нестерпимо жарких августовских дней 1972 года - Москва тем летом задыхалась от зноя и дымной мглы, а Глебову приходилось, как назло, проводить много дней в городе, потому что ждали вселения в кооперативный дом, - Глебов заехал в мебельный магазин в новом районе, у черта на рогах, возле Коптевского рынка, и там случилась странная история. Он встретил приятеля допотопных времен. И забыл, как его зовут. Вообще-то он приехал туда за столом. Сказали, что можно взять стол, пока еще неизвестно где, сие есть тайна, но указали концы - антикварный, с медальонами, как раз к стульям красного дерева, купленным Мариной год назад для новой квартиры. Сказали, что в мебельном возле Коптевского рынка работает некий Ефим, который знает, где стол. Глебов подъехал после обеда, в неистовый солнцепек, поставил машину в тень и направился к магазину. На тротуаре перед входом, где в клочьях мусора и упаковочной бумаги стояли только что сгруженные или ожидающие погрузки шкафы, кушетки, всякая другая полированная дребедень, где с унылым видом слонялись покупатели, шоферы такси и неряшливо одетые мужики, готовые за трояк на все, Глебов спросил, как найти Ефима. Ответили: на заднем дворе. Глебов прошел через магазин, где от духоты и спиртового запаха лака нечем было дышать, и вышел узкою дверью на двор, совершенно пустынный. Какой-то работяга дремал в тенечке у стены, сидя на корточках. Глебов к нему: «Вы не Ефим?»

Работяга поднял мутный взгляд, посмотрел сурово и чуть выдавил презрительную ямку на подбородке, что должно было означать: нет. По этой выдавленной ямке и по чему-то еще, неуловимому, Глебов вдруг догадался, что этот помертвелый от жары и жажды похмелиться, несчастный мебельный «подносила» - дружок давних лет. Понял не глазами, а чем-то другим, каким-то стуком внутри. Но ужасно было вот что: хорошо зная, кто это, начисто забыл имя! Поэтому стоял молча, покачиваясь в своих скрипучих сандалетах, и смотрел на работягу, вспоминая изо всех сил. Целая жизнь налетела внезапно. Но имя? Такое хитроватое, забавное. И в то же время детское. Единственное в своем роде. Безымянный друг опять налаживался дремать: кепочку натянул на нос, голову закинул и рот отвалил.

Глебов, волнуясь, отошел в сторону, потыкался туда-сюда, ища Ефима, потом вошел через заднюю дверь в помещение магазина, поспрошал там, Ефима след простыл, советовали ждать, но ждать было невозможно, и, ругаясь мысленно, проклиная необязательных людей, Глебов вновь вышел во двор, на солнцепек, где его так изумил и озадачил Шулепа. Ну конечно: Шулепа! Левка Шулепников! Что-то когда-то слышал о том, что Шулепа пропал, докатился до дна, но чтобы уж досюда? До мебельного? Хотел поговорить с ним дружелюбно, по-товарищески, спросить, как да что и заодно про Ефима.

Человек опять посмотрел на Глебова мутно и отвернулся.

ДОМ, КОТОРЫЙ ПОСТРОИЛ ИОФАН

Жаль очень, что прочитал такую замечательную книгу не в своей юности.
Надо сказать, что Юрий Трифонов на пару с Василием Аксёновым были мощнейшими классическими прозаиками периода 70-х. Они и дебютировали почти одновременно, и оба их рассказа и назывались-то почти одинаково. У Трифонова в журнале «Знамя» в 1968 году вышел «Победитель», а Аксеновскую «Победу», про шахматиста-гроссмейстера, напечатали в 1965 году в журнале «Юность». Аксёнов, потом, в начале 80-х уехал в Америку и его авторское прочтение «Скажи изюм» я застал в старших классах школы, когда частенько слушал диссидентов сквозь рёв глушилок на волнах «Голоса Америки». Другое дело, что я мало что тогда понимал в его прозе. Да и сейчас всё ещё не дошли до него руки (глаза, уши, голова – подставить подходящее)..))
Трифонова тоже открываю для себя впервые, несмотря на то, что в семидесятые он печатался и официально, и в самиздате. Наверняка у родителей в подшивках «Роман-газеты» он имелся, но в ту пору для меня, к сожалению, интереса не представлял.
А напрасно. Теперь многое понимаешь по-иному. Напрасно… Хотя.. всё хорошо в своё время.
Интерес к его творчеству в массах вновь возник только в начале 2000-х.
Ничего нового я говорить по этой теме не собираюсь. Раскрывать характеры персонажей – тоже не моё. Так, пару-тройку замечаний.
Ну, так вот. «Дом на набережной» - это наиболее известное его произведение из цикла московских повестей (Обмен, Предварительные итоги, Долгое прощание, Другая жизнь, и, собственно, означенное выше).
Параллельно прочтению я находил много новых для себя интересных подробностей относительно самого знаменитого дома, построенного по проекту Бориса Иофана. История его (дома и жителей его населявших), конечно, трагическая. Об этом много и подробно написано и снято, там и мемориальных досок уйма, и музей даже есть одноименный, государственный краеведческий, где заведует, кстати, вдова писателя Ольга Романовна.
По количеству знаменитостей, в разное время населявших его квартиры, в честь которых по всей стране называли улицы, этот дом до сих пор находится в книге Гиннеса. Трифонов, будучи потомком весьма незаурядных революционных деятелей, и сам всё детстве прожил в этом доме, до той поры, когда, как и большинство жителей дома, его родители были репрессированы, мать арестовали, отца расстреляли, а его самого вышвырнули на улицу. Вообще, поражает, что в то время, когда вся Москва жила в коммуналках, переселение в «Дом правительства», как его именовали, фактически означало, что над тобой незримо будет висеть дамоклов меч. И всё равно, ни один ведь не отказался! Как можно не понимать очевидных вещей и идти на верную смерть! Так велико было вожделение обладать льготами и привилегиями невиданного по тем временам масштаба. Пусть даже и на короткое время.
Как известно, Трифонов, хоть и принадлежал к левому писательскому крылу, но потому и печатался в свое время, что был «многослойным». Редакторы, со скрипом, но пропускали его в печать. Его нужно было расшифровывать. Время такое было. Ведь именно в советское время расцвело мастерство эзопова языка. Прямо говорить ничего нельзя было. Время хрущевской оттепели закончилось. А Трифонову это удавалось. Говорить между строк.
Итак, в повести он описывает «быт и нравы» жителей этого дома.
С интересом обнаружил, что литературный персонаж гения Антона Овчинникова списан с Лёвы Федотова, который действительно жил в этом доме, был невероятно эрудирован, жаден до знаний, вел замкнутый и странноватый образ жизни, и скрупулёзно вёл дневники. Ему, кстати, принадлежат дневниковые «пророчества» о точной дате начала и окончания войны, о ходе наступления немцев и потерь наших территорий в начале войны (впрочем, обо всём об этом в книге нет и намека). Кроме того, он же предсказал полет американцев на Луну в 1969 году. Короче, какой-то Нострадамус, да и только! В его честь есть документальные фильмы на Ютубе,- от откровенной мистификации до вполне разумных объяснений его гениальности и широты интересов, а также причин, побудивших вести столь скрупулёзные записи в своих дневниках. Сам Лев Федотов погиб на войне. А Трифонов его «открыл». Он нашел дневники у его матери, которая потом так и жила в доме на Серафимовича, 2.
В общем, копни чуть глубже, и будет тебе счастье, (и найдешь клад). )
Трактовок повести существует несколько.
Одни считают, что в ней показан феномен страха в его социо-политическом контексте. Да, действительно, жить в то время было страшно, а тем более под боком у Великого Кормчего. Страшно было отстаивать свою позицию, если она расходилась с общим течением. Это особенно явно к концу повести, когда сюжет накаляется вокруг мучительных внутренних терзаний главного персонажа (Батона, то бишь Глебова). Страшно стоять на перепутье возможностей, и оценивая их варианты, понимать, что в любом случае у тебя нет шансов выбраться из сложившейся ситуации. В шахматах есть такое понятие как пат. Это когда королю не мат, и не шах, но ходить ему совершенно некуда. Не может ступить ни на одно поле, так как все они находятся под ударами фигур противника. Это одна фабула.
Другая – месседж такого рода: интеллигенция может выжить, только занимаясь творчеством и познанием. Причем, творчество может быть и не напоказ. Ведь и познание есть процесс глубоко внутренний, я бы даже сказал, интимный. Познание это ведь не образование. Все знают, что в мире полно образованных болванов. И мы сами же способствуем умножению их числа (чаще неосознанно, конечно).)) Ну, вы поняли.
Весьма спорное высказывание не так давно услышал, и сейчас над ним размышляю: «смысл жизни обретаешь за совершенно бесполезным занятием» (не дословно, но примерно так). Сюда же относятся процессы познания и творчества. А почему оно спорное? Так ведь, если следовать за Соломоном, то все эти, так сказать, отчаянные протуберанцы усилий нашей воли тщетны, ибо всё идет к одному концу.
Ну, да ладно.
Чем же лично меня «зачепила» повесть? Своей атмосферностью. Трифонов неторопливо вводит нас в атмосферу жителей той эпохи. И хоть мое детство протекало в более поздний период, тем не менее, Трифоновская атмосфера показалась весьма знакомой и родной. Наверное, оттого, что рефлексируешь вслед за персонажами, находя знакомые ситуации и жизненные перипетии. Да и, кроме того, я немного знаком с Москвой. В голодные перестроечные студенческие годы часто приходилось совершать долгие «переходы» из Киевского вокзала на электричках в неотапливаемых вагонах. Поэтому и фраза из заключительных абзацев прочиталась почти ностальгически по тем шальным и прекрасным временам отчаянной юности: «Слепили огни, разгорался вечер, нескончаемо тянулся город, который я так любил, так помнил, так знал, так старался понять…» Сейчас уже и Москва не та, и сам всё больше убеждаюсь, что то была самая лучшая и счастливая пора жизни.
Н-нда. Прошу прощения, отвлекся.
В конце повести со всей очевидностью проступает материалистическое мировоззрение Трифонова. Это действует весьма угнетающе. «Старик шептал, разговаривая сам с собой: – Какой нелепый, неосмысленный мир! Соня [дочь] лежит в земле, ее одноклассник не пускает нас сюда [на кладбище], а мне восемьдесят шесть… А? Зачем? Кто объяснит? – Он стискивал мою руку цепкой клешней. – И как не хочется этот мир покидать…»
И, в заключении, персонаж Сони Ганчук. Если исключить ее неблагоприятную наследственность, выразившуюся в конечном умопомешательстве, то по складу характера – это, наверное, идеал русской женщины. Ах, нет, пардон, - в одном месте проскользнуло «неумеха и с ленцой».. Ото как же.. не без изъяна.. А в остальном, вполне себе тургеневская девушка. Воплощение доброты и покорности. «Главное её достоинство было – всё понимать» - характеризует автор. Реальность же, гениально показанная Трифоновым, совершенно иная. Под маской вышеназванной добродетели обязательно сыщется толика меркантильности, выражающаяся в стремлении изменить своё окружение за счет чужой поломанной судьбы. Как им потом жить с этим? Как умирать? Происходит это потому, что главной для них остаётся жизнь, а не правда, искренность, честность и согласованность в словах и делах. Тогда, конечно, побеждает тот, кто дальше всех бежит, и неважно с каким результатом (привет предмету мафусаиловой гордости!). Понимают ли дураки своё настоящее поражение – это неважно.
Соне всех жалко, для всех найдет доброе слово. Не пришел ещё к окончательному выводу для себя – жалость – это плохо, или хорошо. Есть люди, которые не принимают жалость к себе ни под каким соусом. Я думаю, это от избытка спеси, гордости и тщеславия, которое так, или иначе, рано или поздно, вылезет. Наверное, всё должно быть в меру. И жалость какая-то разумная должна быть. Там, где она уместна. Другое дело, что люди постепенно всё больше черствеют душой. Если раньше мы росли без Интернета, и были вполне себе счастливы, и кругозор не страдал от отсутствия социальных сетей, и много общались, и было больше реального действия, то теперь, как один литератор выразился,- «пришло время жопы». Это она, родимая, определяет, когда оторвать ее от дивана, встать и что делать. Другими словами, разобщенность – дух времени. Ничего не поделаешь. Да ещё и годы поджимать начинают, когда, кажется, что всё вокруг меняется в худшую сторону до неузнаваемости, а на самом деле меняешься ты сам. Будут ли силы противостоять этому? Это каждый решает сам.
Извиняюсь за сумбур, вердикт – must read!




Top