Главный литературный памятник древнерусской литературы. Ii

Мы озаглавили нашу главу «Слово у Достоевского», так как мы имеем в виду слово, то есть язык в его конкретной и живой целокупности.

Диалогические отношения (в том числе и диалогические отношения говорящего к собственному слову) – предмет металингвистики . Но именно эти отношения, определяющие особенности словесного построения произведений Достоевского, нас здесь и интересуют.

Диалогические отношения, таким образом, внелингвистичны. Но в то же время их никак нельзя оторвать от области слова, то есть от языка как конкретного целостного явления.

Диалогические отношения не сводимы и к отношениям логическим и предметно-смысловым, которые сами по себе лишены диалогического момента.

«Жизнь хороша». «Жизнь не хороша». Перед нами два суждения , обладающие определенной логической формой и определенным предметно-смысловым содержанием (философские суждения о ценности жизни). Между этими суждениями есть определенное логическое отношение: одно является отрицанием другого. Но между ними нет и не может быть никаких диалогических отношений, они вовсе не спорят друг с другом (хотя они и могут дать предметный материал и логическое основание для спора). Оба этих суждения должны воплотиться, чтобы между ними или к ним могло возникнуть диалогическое отношение. Так, оба этих суждения могут, как теза и антитеза, объединиться в одном высказывании одного субъекта, выражающем его единую диалектическую позицию по данному вопросу. В этом случае диалогических отношений не возникает. Но если эти два суждения будут разделены между двумя разными высказываниями двух разных субъектов, то между ними возникнут диалогические отношения.

Диалогические отношения совершенно невозможны без логических и предметно-смысловых отношений, но они не сводятся к ним, а имеют свою специфику.

Логические и предметно-смысловые отношения, чтобы стать диалектическими, как мы уже сказали, должны воплотиться, то есть должны войти в другую сферу бытия : стать словом, то есть высказыванием, и получить автора, то есть творца данного высказывания, чью позицию оно выражает.

Диалогические отношения возможны не только между целыми (относительно) высказываниями, но диалогический подход возможен и к любой значащей части высказывания, даже к отдельному славу, если оно воспринимается не как безличное слово языка, а как злак чужой смысловой позиции, как представитель чужого высказывания, то есть если мы слышим в нем чужой голос . Поэтому диалогические отношения могут проникать внутрь высказывания, даже внутрь отдельного слова, если в нем диалогически сталкиваются два голоса (микродиалог, о котором нам уже приходилось говорить).

С другой стороны, диалогические отношения возможны и между языковыми стилями , социальными диалектами и т.п., если только они воспринимаются как некие смысловые позиции, как своего рода языковые мировоззрения, то есть уже не при лингвистическом их рассмотрении.

Наконец, диалогические отношения возможны и к своему собственному высказыванию в целом, к отдельным его частям и к отдельному слову в нем, если мы как-то отделяем себя от них, говорим с внутренней оговоркой, занимаем дистанцию по отношению к ним, как бы ограничиваем или раздваиваем свое авторство .

Главным предметом нашего рассмотрения, можно сказать, главным героем его будет двуголосое слово , неизбежно рождающееся в условиях диалогического общения. Лингвистика этого двуголосого слова не знает. Но именно оно, как нам кажется, должно стать одним из главных объектов изучения металингвистики.

Существует группа художественно-речевых явлений, которая уже давно привлекает к себе внимание и литературоведов и лингвистов. По своей природе явления эти выходят за пределы лингвистики, то есть являются металингвистическими. Эти явления – стилизация, пародия, сказ и диалог (композиционно выраженный, распадающийся на реплики).

Всем этим явлениям, несмотря на существенные различия между ними, присуща одна общая черта: слово здесь имеет двоякое направление – и на предмет речи как обычное слово и на другое слово, на чужую речь . Если мы не знаем о существовании этого второго контекста чужой речи и начнем воспринимать стилизацию или пародию так, как воспринимается обычная – направленная только на свой предмет – речь, то мы не поймем этих явлений по существу: стилизация будет воспринята нами как стиль, пародия – просто как плохое произведение.

Менее очевидна эта двоякая направленность слова в сказе и в диалоге (в пределах одной реплики). Сказ действительно может иметь иногда лишь одно направление – предметное. Также и реплика диалога. Но в большинстве случаев и сказ и реплика ориентированы на чужую речь: сказ – стилизуя ее, реплика – учитывая ее, отвечая ей, предвосхищая ее.

Обычный подход берет слово в пределах одного монологического контекста. Причем слово определяется в отношении к своему предмету (например, учение о тропах) или в отношении к другим словам того же контекста, той же речи (стилистика в узком смысле). Лексикология знает, правда, несколько иное отношение к слову и остается в пределах одного монологического контекста.

Самый факт наличности двояко направленных слов, включающих в себя как необходимый момент отношение к чужому высказыванию, ставит нас перед необходимостью дать полную, исчерпывающую классификацию слов с точки зрения этого нового принципа , не учтенного ни стилистикой, ни лексикологией, ни семантикой .

Можно без труда убедиться, что, кроме предметно направленных слов и слов, направленных на чужое слово, имеется и еще один тип . Но и двояко направленные слова (учитывающие чужое слово), включая такие разнородные явления, как стилизация, пародия, диалог, нуждаются в дифференциации.

Рядом с прямым и непосредственным предметно направленным словом – называющим, сообщающим, выражающим, изображающим, – рассчитанным на непосредственное же предметное понимание (первый тип слова), мы наблюдаем еще изображенное или объектное слово (второй тип). Наиболее типичный и распространенный вид изображенного, объектного слова прямая речь героев . Она имеет непосредственное предметное значение, однако не лежит в одной плоскости с авторской речью , а как бы в некотором перспективном удалении от нее. Она не только понимается с точки зрения своего предмета, но сама является предметом направленности как характерное, типичное, колоритное слово.

Там, где есть в авторском контексте прямая речь, допустим, одного героя, перед нами в пределах одного контекста два речевых центра и два речевых единства : единство авторского высказывания и единство высказывания героя. Но второе единство не самостоятельно, подчинено первому и включено в него как один из его моментов . Стилистическая обработка того и другого высказывания различна. Слово героя обрабатывается именно как чужое слово, как слово лица, характерологически или типически определенного, то есть обрабатывается как объект авторской интенции, а вовсе не с точки зрения своей собственной предметной направленности. Слово автора , напротив, обрабатывается стилистически в направлении своего прямого предметного значения. Оно должно быть адекватно своему предмету. Оно должно быть выразительным, сильным, значительным, изящным и т.п. с точки зрения своего прямого предметного задания – нечто обозначить, выразить, сообщить, изобразить. И стилистическая обработка его установлена на чисто предметное понимание. Если же авторское слово обрабатывается так, чтобы ощущалась его характерность или типичность для определенного лица, для определенного социального положения, для определенной художественной манеры, то перед нами уже стилизация : или обычная литературная стилизация, или стилизованный сказ. Об этом, уже третьем типе мы будем говорить позже.

Прямое предметно направленное слово знает только себя и свой предмет, которому оно стремится быть максимально адекватным.

Стилистическая обработка объектного слова , то есть слова героя, подчиняется как высшей и последней инстанции стилистическим заданиям авторского контекста , объектным моментом которого оно является. Отсюда возникает ряд стилистических проблем, связанных с введением и органическим включением прямой речи героя в авторский контекст. Последняя смысловая инстанция, а следовательно, и последняя стилистическая инстанция даны в прямой авторской речи.

Последняя смысловая инстанция , требующая чисто предметного понимания, есть, конечно, во всяком литературном произведении, но она не всегда представлена прямым авторским словом . Это последнее может вовсе отсутствовать, композиционно замещаясь словом рассказчика, а в драме не имея никакого композиционного эквивалента. В этих случаях весь словесный материал произведения относится ко второму или к третьему типу слов . Драма почти всегда строится из изображенных объектных слов. В пушкинских же «Повестях Белкина», например, рассказ (слова Белкина) построен из слов третьего типа; слова героев относятся, конечно, ко второму типу. Отсутствие прямого предметно направленного слова – явление обычное. Последняя смысловая инстанция – замысел автора – осуществлена не в его прямом слове, а с помощью чужих слов, определенным образом созданных и размещенных как чужие.

Степень объектности изображенного слова героя может быть различной. Достаточно сравнить слова кн. Андрея у Толстого со словами гоголевских героев. По мере усиления непосредственной предметной интенциональности слов героя и соответственного понижения их объектности взаимоотношение между авторской речью и речью героя начинает приближаться к взаимоотношению между двумя репликами диалога . Перспективное отношение между ними ослабевает, и они могут оказаться в одной плоскости. Правда, это дано лишь как стремление к пределу, который не достигается.

В научной статье, где приводятся чужие высказывания по данному вопросу различных авторов, одни – для опровержения, другие, наоборот, – для подтверждения и дополнения, перед нами случай диалогического взаимоотношения между непосредственно значимыми словами в пределах одного контекста. В драматическом диалоге или в драматизованном диалоге, введенном в авторский контекст, эти отношения связывают изображенные объектные высказывания и потому сами объектны. Это не столкновение.

Ослабление или разрушение монологического контекста происходит лишь тогда, когда сходятся два равно и прямо направленных на предмет высказывания.

И в словах первого и в словах второго типа действительно по одному голосу. Это одноголосые слова.

Но автор может использовать чужое слово для своих целей и тем путем, что он вкладывает новую смысловую направленность в слово, уже имеющее свою собственную направленность и сохраняющее ее. При этом такое слово, по заданию, должно ощущаться как чужое. В одном слове оказываются две смысловые направленности, два голоса. Таково пародийное слово, такова стилизация, таков стилизованный сказ .

Только слово первого типа может быть объектом стилизации . Чужой предметный замысел стилизация заставляет служить своим целям. Стилизатор пользуется чужим словом как чужим. Он работает чужой точкой зрения. Поэтому некоторая объектная тень падает именно на самую точку зрения, вследствие чего она становится условной.

Условное слово – всегда двуголосое слово . Условным может стать лишь то, что когда-то было серьезным. Этим стилизация отличается от подражания. Подражание не делает форму условной. Хотя, таким образом, между стилизацией и подражанием резкая смысловая граница, исторически между ними существуют тончайшие и иногда неуловимые переходы. Аналогичен стилизации рассказ рассказчика, как композиционное замещение авторского слова. Рассказ рассказчика может развиваться в формах литературного слова (Белкин, рассказчики-хроникеры у Достоевского) или в формах устной речи – сказ в собственном смысле слова. И здесь чужая словесная манера используется автором как точка зрения, как позиция, необходимая ему для ведения рассказа. Но объектная тень, падающая на слово рассказчика, здесь гораздо гуще, чем в стилизации, а условность – гораздо слабее.

Элемент сказа, то есть установки на устную речь, обязательно присущ всякому рассказу.

И рассказ и даже чистый сказ могут утратить всякую условность и стать прямым авторским словом, непосредственно выражающим его замысел. Таков почти всегда сказ у Тургенева.

Этого нельзя сказать о рассказчике Белкине: он важен Пушкину как чужой голос, прежде всего как социально определенный человек с соответствующим духовным уровнем и подходом к миру, а затем и как индивидуально-характерный образ. Здесь, следовательно, происходит преломление авторского замысла в слове рассказчика; слово здесь – двуголосое.

Проблему сказа впервые выдвинул у нас Б.М.Эйхенбаум. Он воспринимает сказ исключительно как установку на устную форму повествования , установку на устную речь и соответствующие ей языковые особенности (устная интонация, синтаксическое построение устной речи, соответствующая лексика и пр.). Он совершенно не учитывает, что в большинстве случаев сказ есть прежде всего установка на чужую речь , а уж отсюда, как следствие, – на устную речь.

В большинстве случаев сказ вводится именно ради чужого голоса, голоса социально определенного, приносящего с собой ряд точек зрения и оценок, которые именно и нужны автору.

Не во всякую эпоху возможно прямое авторское слово, не всякая эпоха обладает стилем, ибо стиль предполагает наличие авторитетных точек зрения. В такие эпохи остается или путь стилизации, или обращение к внелитературным формам повествования. Иногда же сами художественные задания таковы, что их вообще можно осуществить лишь путем двуголосого слова.

Нам кажется, что Лесков прибегал к рассказчику ради социально чужого слова ради устного сказа (его интересовало народное слово). Тургенев, наоборот, искал в рассказчике именно устной формы повествования, но для прямого выражения своих замыслов. Ему свойственна установка на устную речь, а не на чужое слово. Двуголосое слово ему плохо удавалось (в сатирических и пародийных местах «Дыма»). Поэтому он избирал рассказчика из своего социального круга. Такой рассказчик неизбежно должен был говорить языком литературным, не выдерживая до конца устного сказа. Тургеневу важно было только оживить свою литературную речь устными интонациями.

Строгое различение в сказе установки на чужое слово и установки на устную речь совершенно необходимо . Аналогична рассказу рассказчика форма (рассказ от первого лица): иногда ее определяет установка на чужое слово, иногда же она, как рассказ у Тургенева, может сливаться с прямым авторским словом.

Композиционные формы сами по себе еще не решают вопроса о типе слова. Такие определения, как Icherzählung, рассказ рассказчика, рассказ от автора и т.п., являются чисто композиционными определениями. Всем разобранным нами до сих пор явлениям третьего типа слов – и стилизации, и рассказу, и Icherz ä hlung – свойственна одна общая черта, благодаря которой они составляют особую (первую) разновидность третьего типа. Эта общая черта: авторский замысел пользуется чужим словом в направлении его собственных устремлений. Стилизация стилизует чужой стиль в направлении его собственных заданий. Иначе обстоит дело в пародии. Здесь автор, как и в стилизации, говорит чужим словом, но, в отличие от стилизации, он вводит в это слово смысловую направленность, которая прямо противоположна чужой направленности. Второй голос, поселившийся в чужом слове, враждебно сталкивается здесь с его исконным хозяином и заставляет его служить прямо противоположным целям. Слово становится ареною борьбы двух голосов. Поэтому в пародии невозможно слияние голосов, как это возможно в стилизации или в рассказе рассказчика (например, у Тургенева). Пародийное слово может быть весьма разнообразным. Можно пародировать чужой стиль как стиль; можно пародировать чужую социально-типическую или индивидуально-характерологическую манеру видеть, мыслить и говорить. Само пародийное слово может быть различно использовано автором: пародия может быть самоцелью (например, литературная пародия как жанр), но может служить и для достижения иных, положительных целей (например, пародийный стиль у Ариосто, пародийный стиль у Пушкина). Но при всех возможных разновидностях пародийного слова отношение между авторским и чужим устремлением остается тем же: эти устремления разнонаправленны, в отличие от однонаправленных устремлений стилизации, рассказа и аналогичных им форм.

Пародийному слову присуще ироническое и всякое двусмысленно употребленное чужое слово.

В книге об особенностях итальянского разговорного языка Лео Шпитцер говорит следующее: «Когда мы воспроизводим в своей речи кусочек высказывания нашего собеседника, то уже в силу самой смены говорящих индивидов неизбежно происходит изменение тона: слова «другого» всегда звучат в наших устах как чуждые нам, очень часто с насмешливой, утрирующей, издевательской интонацией … Я хотел бы здесь отметить шутливое или резко ироническое повторение глагола вопросительного предложения собеседника в последующем ответе. При этом можно наблюдать, что часто прибегают не только к грамматически правильной, но и очень смелой, иногда прямо невозможной, конструкции, чтобы только как-нибудь повторить кусочек речи нашего собеседника и придать ему ироническую окраску».

Переходим к последней разновидности третьего типа . И в стилизации и в пародии, то есть в обеих предшествующих разновидностях третьего типа, автор пользуется самими чужими словами для выражения собственных замыслов. В третьей разновидности чужое слово остается за пределами авторской речи, но авторская речь его учитывает и к нему отнесена. Здесь чужое слово не воспроизводится с новым осмыслением, но воздействует, влияет и так или иначе определяет авторское слово, оставаясь само вне его . Таково слово в скрытой полемике и в большинстве случаев в диалогической реплике.

Провести отчетливую границу между скрытой и явной, открытой полемикой в конкретном случае иногда бывает трудно. Но смысловые отличия очень существенны. Явная полемика просто направлена на опровергаемое чужое слово, как на свой предмет. В скрытой же полемике оно направлено на обычный предмет, называя его, изображая, выражая, и лишь косвенно ударяет по чужому слову, сталкиваясь с ним как бы в самом предмете. Благодаря этому чужое слово начинает изнутри влиять на авторское слово. Поэтому-то и скрыто-полемическое слово – двуголосое, хотя взаимоотношение двух голосов здесь особенное. Чужая мысль здесь не входит самолично внутрь слова, но лишь отражена в нем, определяя его тон и его значение. Слово напряженно чувствует рядом с собой чужое слово, говорящее о том же предмете, и это ощущение определяет его структуру.

Внутренне-полемическое слово – слово с оглядкой на враждебное чужое слово – чрезвычайно распространено как в жизненно-практической, так и в литературной речи и имеет громадное стилеобразующее значение.

В жизненно-практической речи сюда относятся все слова «с камешком в чужой огород», слова со «шпильками». Но сюда же относится и всякая приниженная, витиеватая, заранее отказывающаяся от себя речь, речь с тысячью оговорок, уступлений, лазеек и пр. Такая речь словно корчится в присутствии или в предчувствии чужого слова, ответа, возражения. Индивидуальная манера человека строить свою речь в значительной степени определяется свойственным ему ощущением чужого слова и способами реагировать на него.

В литературной речи значение скрытой полемики громадно. Достаточно назвать «Исповедь» Руссо. Аналогична скрытой полемике реплика. Семантика диалогического слова совершенно особая. Учет противослова производит специфические изменения в структуре диалогического слова, делая его внутренне событийным и освещая самый предмет слова по-новому, раскрывая в нем новые стороны, недоступные монологическому слову.

Особенно значительно и важно для наших последующих целей явление скрытой диалогичности, не совпадающее с явлением скрытой полемики . Представим себе диалог двух, в котором реплики второго собеседника пропущены, но так, что общий смысл нисколько не нарушается. Второй собеседник присутствует незримо, его слов нет, но глубокий след этих слов определяет все наличные слова первого собеседника. Мы чувствуем, что это беседа, хотя говорит только один, и беседа напряженнейшая, ибо каждое наличное слово всеми своими фибрами отзывается и реагирует на невидимого собеседника, указывает вне себя, за свои пределы, на несказанное чужое слово.

Разобранная нами третья разновидность, как мы видим, резко отличается от предшествующих двух разновидностей третьего типа. Эту последнюю разновидность можно назвать активной , в отличие от предшествующих пассивных разновидностей. В самом деле: в cтилизации, в рассказе и в пародии чужое слово совершенно пассивно в руках орудующего им автора. Он берет, так сказать, беззащитное и безответное чужое слово и вселяет в него свое осмысление, заставляя его служить своим новым целям. В скрытой полемике и в диалоге, наоборот, чужое слово активно воздействует на авторскую речь, заставляя ее соответствующим образом меняться под его влиянием и наитием.

Однако и во всех явлениях второй разновидности третьего типа возможно повышение активности чужого слова.

По мере понижения объектности чужого слова, которая присуща всем словам третьего типа, в однонаправленных словах (в стилизации, в однанаправленном рассказе) происходит слияние авторского и чужого голоса . Дистанция утрачивается; стилизация становится стилем. В разнонаправленных же словах понижение объектности и соответственное повышение активности собственных устремлений чужого слова неизбежно приводят к внутренней диалогизации слова .

Дадим ее схематическое изображение.

Можно ли сегодня представить жизнь, в которой нет книг, газет, журналов, блокнотов для записей? Современный человек так привык к тому, что все важное и требующее упорядочивания, следует записывать, что без этого знания были бы не систематизированы, отрывочны. Но этому предшествовал очень непростой период, растянувшийся на тысячелетия. Литература представляла собой хроники, летописи и жития святых. Художественные произведения стали писать намного позже.

Когда возникла древнерусская литература

Предпосылкой появления древнерусской литературы послужили различные формы устного фольклора, языческие предания. Славянская письменность зародилась лишь в IX веке нашей эры. До этого времени знания, былины передавались из уст в уста. Но крещение Руси, создание азбуки византийскими миссионерами Кириллом и Мефодием в 863 году открыло путь книгам из Византии, Греции, Болгарии. Через первые книги передавалось христианское учение. Так как в древности письменных источников было мало, то возникла необходимость в переписывании книг.

Азбука способствовала культурному развитию восточных славян. Поскольку древнерусский язык схож с древнеболгарским, то и славянским алфавитом, который использовался в Болгарии и Сербии, могли пользоваться на Руси. Восточные славяне постепенно усваивали новую письменность. В древней Болгарии к X столетию культура достигла пика развития. Начали появляться произведения писателей Иоанна экзарха болгарского, Климента, царя Симеона. Их работы повлияли и на древнерусскую культуру.

Христианизация древнерусского государства сделала письменность потребностью, ведь без нее невозможна государственная жизнь, общественная, международные связи. Христианская религия не способна существовать без поучений, торжественных слов, житий, а жизнь князя и его двора, отношения с соседями и врагами отражались в летописях. Появлялись переводчики, переписчики. Все они были церковными людьми: священниками, дьяконами, монахами. На переписывание уходило много времени, а книг все равно было мало.

Древнерусские книги писались в основном на пергаменте, который получали после специальной обработки свиной, телячьей, бараньей кожи. Рукописные книги в древнерусском государстве именовали «харатейные», «харати» или «телятины». Прочный, но дорогой материал делал и книги дорогими, потому так важно было найти замену коже домашних животных. Иностранная бумага, называемая «заморской» появилась только в XIV веке. Но вплоть до XVII века для написания ценных государственных документов использовали пергамент.

Чернила получали путем соединения старого железа (гвоздей) и дубильного вещества (наросты на листьях дуба, которые назывались «чернильными орешками»). Для того, чтобы чернила были густыми и блестели, в них вливали клей из вишни с патокой. Железистые чернила, имеющие коричневый оттенок, отличались повышенной стойкостью. Для придания оригинальности и декоративности использовали цветные чернила, листовое золото или серебро. Для письма использовали гусиные перья, кончик которых срезали, а в острие посредине делали разрез.

К какому веку относится древнерусская литература

Первые древнерусские письменные источники датируются IX веком. Древнерусское государство Киевская Русь занимало почетное место среди других Европейских государств. Письменные источники способствовали укреплению государства и его развитию. Завершается Древнерусский период в XVII веке.

Периодизация древнерусской литературы.

  1. Письменные источники Киевской Руси: период охватывает XI век и начало XIII века. В это время основным письменным источником является летопись.
  2. Литература второй трети XIII века и конец XIV века. Древнерусское государство переживает период раздробленности. Зависимость от Золотой Орды на много веков назад отбросила развитие культуры.
  3. Конец XIV века, который характеризуется объединением княжеств северо-востока в одно Московское княжество, возникновением удельных княжеств, и начало XV века.
  4. XV — XVI века: это период централизации Русского государства и появление публицистической литературы.
  5. XVI — конец XVII века– это Новое время, на которое приходится появление поэзии. Теперь произведения выпускают с указанием автора.

Древнейшим из известных произведений русской литературы является Остромирово Евангелие. Свое название оно получило от имени новгородского посадника Остромира, который и заказал писцу диакону Григорию его перевод. В течение 1056 – 1057 гг. перевод был завершен. Это был вклад посадника в Софийский собор, возведенный в Новгороде.

Второе евангелие – Архангельское, которое написано в 1092 г. Из литературы этого периода много сокровенного и философского смысла скрыто в Изборнике великого князя Святослава 1073 г. Изборник раскрывает смысл и идею милосердия, принципов морали. В основу философской мысли Киевской Руси легли евангелия и апостольские послания. В них описывалась земная жизнь Иисуса, а также описывалось его чудесное воскресение.

Источником философской мысли всегда были книги. На Русь проникали переводы с сирийского, греческого, грузинского. Были также переводы из Европейских стран: Англии, Франции, Норвегии, Дании, Швеции. Их работы перерабатывались и переписывались древнерусскими книжниками. Древнерусская философская культура – это отражение мифологии, имеет христианские корни. Среди памятников древнерусской письменности выделяются «Послания Владимира Мономаха», «Моления Даниила Заточника».

Для первой древнерусской литературы характерна высокая выразительность, богатство языка. Для обогащения старославянского языка использовали язык фольклора, выступления ораторов. Возникло два литературных стиля, один из которых – «Высокий» торжественный, другой – «Низкий», который использовался в быту.

Жанры литературы

  1. жития святых, включают в себя жизнеописания епископов, патриархов, основателей монастырей, святых (создавались с соблюдением особых правил и требовали особого стиля изложения) – патерики (житие первых святцев Бориса и Глеба, игуменьи Феодосии),
  2. жития святых, которые преподносятся с иной точки зрения – апокрифы,
  3. исторические сочинения или хроники (хронографы) – краткие записи истории древней Руси, Русский хронограф второй половины XV века,
  4. произведения о вымышленных путешествиях и приключениях – хождения.

Жанры древнерусской литературы таблица

Центральное место среди жанров древнерусской литературы занимает летописание, которое развивалось веками. Это погодные записи истории и событий Древней Руси. Летопись представляет собой сохранившийся письменный летописный (от слова – лето, записи начинаются «в лето») памятник из одного или нескольких списков. Названия летописей случайно. Это может быть имя писца или название местности, где летопись записывалась. Например, Лаврентьевская – от имени писца Лаврентия, Ипатьевская – по названию монастыря, где летопись нашли. Часто летописание – это своды, соединившие в себе сразу несколько летописей. Источником для таких сводов были протографы.

Летопись, которая послужила основой подавляющего большинства древнерусских письменных источников, — «Повесть временных лет» 1068 года. Общей чертой летописания XII – XV веков является то, что летописцы уже не рассматривают политические события в своих летописях, а акцентируют внимание на нуждах и интересах «своего княжества» (Летопись Великого Новгорода, псковское летописание, летопись Владимиро-Суздальской земли, Московское летописание), а не события Русской земли в целом, как это было раньше

Какое произведение мы называем памятником древнерусской литературы?

«Слово о полку Игореве» 1185-1188 годов считается главным памятником древнерусской литературы, описывающее не столько эпизод из русско-половецких войн, сколько отражает события общерусского масштаба. Неудавшийся поход Игоря 1185 г. автор связывает с усобицами и призывает к объединению ради спасения своего народа.

Источники личного происхождения – это разнородные словесные источники, которые объединяет общее происхождение: частная переписка, автобиографии, описание путешествий. Они отражают непосредственное восприятие автором исторических событий. Такие источники впервые возникают еще в княжеский период. Это воспоминания Нестора-летописца, например.

В XV веке наступает период расцвета летописания, когда сосуществуют объемные летописи и короткие летописцы, повествующие о деятельности одного княжеского рода. Возникают два параллельных направления: точка зрения официальная и оппозиционная (церковь и княжеские описания).

Здесь следует сказать о проблеме фальсификации исторических источников или создании никогда раньше не существовавших документов, внесения поправок в подлинные документы. Для этого вырабатывались целые системы методов. В XVIII веке интерес к исторической науке был всеобщим. Это повлекло появление большого количества фальсификата, представляемого в эпической форме и выдаваемого за оригинал. В России возникает целая индустрия по фальсификации древних источников. Сгоревшие или утраченные летописи, например «Слово», мы изучаем по сохранившимся копиям. Так были выполнены копии Мусиным-Пушкиным, А. Бардиным, А. Суракадзевым. Среди наиболее загадочных источников числится «Велесова книга», найденная в имении Задонских в виде деревянных дощечек с нацарапанным на них текстом.

Древнерусская литература XI – XIV веков – это не только поучения, но и переписывание с болгарских оригиналов или перевод с греческого огромного количества литературы. Проделанная масштабная работа позволила древнерусским книжникам за два века познакомиться с основными жанрами и литературными памятниками Византии.

древнерусская литература патристика

Расцвет Киевской Руси, время торжества христианства. только в Киеве было построено около четырехсот церквей. Поощряется разнообразие жанров, не иссякает влияние фольклора на Древнерусскую литературу. Утверждается приоритет книжной традиции.

Продолжает свое развитие стиль монументального историзма, как и в изображениях и фресках, князь в летописи всегда официален, как бы обращен к зрителю. Христианское мировоззрение при изображении людей было поставлено на службу укрепления феодального строя. Оно выступало преимущественно там, где речь заходила о правовых преступлениях: убийствах, мошенничестве.

В отношении к отрицательным героям писатель в меньшей степени официален, чем в отношении положительных героев своего повествования.

Один из самых отрицательных персонажей Ипатьевской летописи - Владимир Галицкий. Его главная черта: жадность; он действует не прямо, не войной, а подкупом, деньгами. В этом изображении Владимира сказалась ненависть представителей бедного Киевского княжества к более богатому в XII в. княжеству Галицкому. Литературные портреты князей также лаконичны, энергично вписаны в пространство.

На иконе XII в Третьяковской галереи из Новгородского Юрьева монастыря Георгий Победоносец стоит с щитом за спиной, с копьем и мечом в руках. Храбрость князей авторы стремятся подчеркнуть не только в описании, но и в похвальной характеристике героев, но и в описании действия. Здесь нет почти характеров и нет связи развития исторических событий с характерными чертами участниками. Каждый князь совершает свое жизненное дело как представитель определенного рода, князей.

Зависимые авторы-летописцы старались изобразить своего князя с точки зрения идеального поведения. Говорилось преимущественно о деятельности тех или иных слоев общества. Для XII характерно пробуждение мысли -считает Ключевский. Начальная русская летопись является наряду с другими памятниками русской литературы значительным показателем роста, народного самосознания в Древней Руси. Язык летописи, сохраняя в церковных повествованиях и в цитатах из библейских книг лексику, форму церковнославянского языка в других случаях, особенно познавательно в патерике входящим к народно поэтическим живым русским языком. Новые жанры по части образуются на стыке фольклора и литературы.

Самым выдающимся памятником этой эпохи является «Слово о Полку Игореве». «Слово было создано в 12 веке. Впервые произнесено на съезде в Любечи. Сущность этого события Автор видел в том, чтобы донести идею единения. Тема восстановления жанровой системы. Произведение имеет единство композиции. «Слово…» посвящено походу Игоря. В «Слове…» закономерно часто неожиданные переходы, от одной части к другой. текст Слова художественно однороден, по настроению, благодаря единой картине русской земли. Господствует тема любви, заботы. Связь «Слово о Полку Игореве» с устной народной поэзией яснее всего ощущается в пределах двух жанров, чаще всего упоминается в слове Плач и песенные прославления -«Славы»: упоминается не менее 5 раз плач Ярославны, плачи тех же самых русских воинов, в походе Игоря, плач матери Ярославны Плач же имеет в виду автор слова тогда, когда говорит о стонах Киева и Чернигова и всей Русской земли, после похода Игоря. Дважды автор приводит самые плачи: плач Ярославны, плач русских жен. Многократно отвлекается от повествования, прибегая к восклицаниям. Близость Слова к плачам сильна в плаче Ярославны. Автор Слова о Полку Игореве постоянно прибегает к образам животного мира, никогда не вводит в свое произведение иноземных зверей, прибегая только к образам русской природы.

Языческие элементы в слове о полку Игореве выставлены, как известно, сильно. Стройность композиции поддерживается делением слова на ряд песен, картина заканчивается рефреном. Поэма делится на строфы. Композиция определяется замыслом и лироэпической природы, автор дает оценку в сети соборного единения прошлого и настоящего. Русские женщины воплощают заботу, любовь к умершему сыну. И.П Еремин справедливо отмечает в «Слове о Полку Игореве» многие приемы ораторского искусства. Перед нами в Слове, как и во многих древнерусских памятниках автор чаще ощущает себя говорящим, чем пишущим, своих читателей - слушателями, а не читателями, свою тему - поучением, а не рассказом.

Победа оружия ковалось в праведном веку. В центре внимания люди, которые не призывают разные силы. Слово о Полку Игореве представляет собой лирическое откровение к природе. В эту эпоху происходит жанровое образование. Характерны произведение вне традиционных жанров, к чему относится вышеупомянутое «Слово» и «Моление Даниила Заточника».

«Моление» было открыто и частично опубликовано Н.М. Карамзиным. Моление дошло до нас в списках XVI-XVIII не ранее со следами позднейших вставок, интерполяций. Все известные списки Моления четко делятся на 2 редакции. Моление Даниила заточника представляет собой просительное письмо-челобитную, из которой следует, что некий Даниил, судя по тексту Моления, находится в заточении. Моление называет разных князей. Первое составлено так «Слово Даниила Заточника еже написана своему князю Ярославу Владимировичу». Вторая редакция относится к XII в. в одних источниках, других - XIII в.

Система фольклорных жанров достаточно была приспособлена, по преимуществу, для отражения потребностей языческой родовой общины. Создается культ братьев Бориса и Глеба, безропотно подчинившихся руке убийцы, последователей Святополка. Князья Борис и Глеб были первыми канонизированными русской церковью святыми. Борис и Глеб были первыми венчанными избранниками русской церкви, первыми признанными чудотворцами, ее признанными небесными молитвенниками за новых людей христианских. Борис и Глеб не были мучениками за Христа, но пали жертвой политического преступления в княжеской междоусобице, как многие до и после них.

В XI-XII веках произошел взлет культурного развития Киевской Руси. Культурными центрами были крупные города, многие из которых приобрели значение европейских центров: Новгород, Киев, Галич.
Проведенные археологами раскопки позволяют говорить о высокой культуре горожан, многие из которых были грамотными. Об этом свидетельствуют сохранившиеся долговые расписки, челобитные, распоряжения о хозяйственных делах, извещения о приезде, письма, которые писали на бересте, а также сохранившиеся в разных городах надписи на вещах, стенах церквей. Для обучения грамоте в городах организовывались школы. Первые школы для мальчиков появились еще в X веке, а в XI веке в Киеве была открыта школа для девочек.
Доподлинно известно, что еще до принятия христианства Древняя Русь знала письменность. Первые дошедшие до нас рукописные книги представляют собой настоящие произведения искусства. Книги написаны на очень дорогом материале - пергамене, который изготовляли из бараньей, телячьей или козлиной кожи. Украшали их изумительными по красоте цветными миниатюрами.
Большинство дошедших до нас книг, относящихся к этому периоду времени, религиозного содержания. Так, из 130 сохранившихся книг 80 содержат основы христианского вероучения и морали. Однако в это время существовала и религиозная литература для чтения. Хорошо сохранился сборник рассказов о реально существующих и легендарных животных, деревьях, камнях - "Физиолог". Этот сборник состоит из нескольких рассказов, в конце каждого помещено небольшое толкование описанного в духе христианства. Так, например, природное свойство дятла долбить деревья соотносилось с дьяволом, который упорно ищет слабые места человека.
К этому же периоду времени относятся такие выдающиеся памятники церковной литературы, как "Слово о законе и благодати" митрополита Илариона, проповеди Кирилла Туровского. Существовали также религиозные книги, которые нетрадиционно истолковывали известные библейские сюжеты. Такие книги назывались апокрифами. Название произошло от греческого слова "потаенный". Самым популярным был апокриф "Хождение Богородицы по мукам".
В большом количестве создавались жития святых, которые подробно описывали жизнь, деятельность, подвиги людей, причисленных церковью к лику святых. Сюжет жития мог быть и захватывающим, как, например, "Житие Алексея, человека Божия".
Известны также литературные памятники Владимиро-Суздальской земли. Среди них "Слово" ("Моление") Даниила Заточника.
В XI веке появились и первые сочинения исторического (документального) характера. К этому периоду времени относится древнейший, сохранившийся до наших дней, летописный свод - "Повесть временных лет". Этот документ позволяет нам судить не только о политической ситуации того времени, но и о быте, нравах древних русичей.
В крупных городах велись подробные летописи, в которых фиксировались происходившие события. Летописи содержали копии подлинных документов из княжеского архива, подробные описания сражений, отчеты о дипломатических переговорах. Однако нельзя говорить об объективности этих летописных сводов, так как их составители были прежде всего детьми своего времени, которые пытались оправдать поступки своего князя и очернить его противников.
Выдающийся памятник древнерусской литературы, - "Поучение" Владимира Мономаха. Оно предназначалось детям князя и содержало наставления о том, как должны вести себя молодые князья, дети дружинников. Он предписывал и своим, и чужим не обижать жителей в селениях, всегда помогать просящему, кормить гостей, не проходить мимо человека без приветствия, заботиться о больных и немощных.
И наконец, самый значительный памятник древнерусской литературы - "Слово о полку Игореве". В основе произведения - предпринятый князем Игорем Святославичем поход против половцев. К сожалению, единственная сохранившаяся рукопись "Слова" сгорела во время пожара в Москве в 1812 году.




Top